Выставка Михаила Крунова «Надкультурный Абсолют или чувственное исследование времени» в галерее a—s—t—r—a — это не столько экспозиция, сколько исследование: попытка прожить и прочувствовать такие абстрактные категории, как время, число, множество и структура мироздания. Работая на стыке науки, философии и искусства, художник продолжает традицию российского сайнс-арта, опираясь на идеи русского космизма, восточной философии и собственный многолетний диалог с учеными.
Куратор проекта Александр Корытов выстраивает экспозицию как последовательное путешествие от микро- к макромиру — от атомарных и генетических структур к космологическим моделям и гипотезам о множественности Вселенных. В этом диалоге кураторской логики и художественного метода выставка превращается в единый исследовательский маршрут, где живопись становится способом перевода сложного научного знания в чувственный опыт.
В интервью NOW Крунов размышляет о времени как иллюзорной и недоопределенной категории, о влиянии йоги и медитативных практик на живописный метод, о роли научного знания в современном искусстве и о том, почему художественная практика может становиться формой внутренней дисциплины. Этот разговор — о поиске Абсолюта вне культурных кодов и о живописи как способе соединить микро- и макромиры.
— Ваша новая выставка называется «Надкультурный Абсолют или чувственное исследование времени». Как вы сами определяете «время» — как физический процесс, философскую категорию или художественную материю?
— Творческим источником большой серии работ становятся самые неожиданные вещи: предметы, впечатления, философские понятия, научные концепции. Они обретают форму новых знаков и символов, насыщенных художественным и научным содержанием. Так возникает новая художественная материя — словно река, текущая между двумя берегами: науки и искусства.
Картина или иная работа рождается в процессе познания, на границе двух миров — там, где научное знание встречается с художественным незнанием, а муки творчества сменяются восторгом озарения. Концепция выставки формулировалась из многолетней творческой работы и научных увлечений русским космизмом и восточной философией.
Что касается времени, то ни физики, ни биологи и даже психологи не смогут вам точно определить это понятие. Мы пытались чувственными средствами пластики, живописи, медитации осознать эту иллюзорную категорию.
— В серии «Цикл Кальпы» вы обращаетесь к ведической концепции эпох. Как менялось ваше собственное понимание цикличности времени за годы работы?
— Геометрическая серия «Цикл Кальпы» стала одной из моих первых минималистических работ, созданных в конце восьмидесятых годов. В этот период я глубоко погрузился в изучение восточной философии, ездил в Индию и практиковал йогу. Идеей серии послужила древнеиндийская мировоззренческая концепция цикличности времени. Палитра была сознательно ограничена четырьмя локальными цветами: Золотой век, Серебряный, Бронзовый и Железный век (Кали Юга).
Это было настоящее пластическое исследование времени. Для сравнения мне приходилось строить линейные, спиралевидные и множественные структуры. Время — абстрактное и иллюзорное понятие, с определением физики и психологи не смогли мне помочь. Познакомился с мифологическими представлениями о движении времени разных народов и этносов — удивительно, насколько оно разнообразно.
Самое обычное линейное движение в одну сторону: из прошлого через настоящее в будущее. Причем из опыта люди знали, что обратного движения в прошлое нет, но мечтают о машине времени. Или очень странные представление в Африке: время в настоящее втекает из будущего, а прошлого не существует. Удивляют странные связи времени больших скоростей движения и времени проживания. Но пока цикличность — самая проработанная и законченная. Мне интересно собрать, выставить или издать эти вещи как единый проект.
— Возможно ли, на ваш взгляд, изобразить время без образа — чисто через структуру, ритм, цвет?
— Занимаясь живописью, в своих работах я использую геометрию и самые простые минималистические средства — ритм, цвет, структуру, знак. И никуда не могу деться от пластического образа: он рождается сам собой из моих переживаний, из взаимодействия с идеей и общения с материалом.
Может быть, эмоции я стараюсь не привлекать для украшения таких сложных абстрактных категорий, как время, число, множество. Или эмоции трансформируются в другой вид переживания. В своей пластической, чувственной работе я много исследую, шлифую художественный, ментальный образ. Приходится прорабатывать различные варианты, просматривая тончайшие нюансы.
Тут уже не важно, в какую тему погружаюсь — «Время» или «Генетический Код». Творческий метод один — проживание идеи, но все начинается с образа.
— Вы ученик Алексея Каменского и Юрия Злотникова. Какие идеи или практики они передали вам, которые вы сохраняете до сих пор?
— Алексей Каменский, Юрий Злотников, Владимир Андриенков — прежде всего легендарные личности, которые своими человеческими качествами привлекали меня, и дружба с ними была для меня судьбоносной. Они являлись носителями высокой художественной культуры XIX века, по-настоящему погружены в творчество, к своей работе относились требовательно и честно, ценили свободу и обладали талантом видеть.
У каждого из них был яркий характер и свой творческий метод, их пластический язык обладал выраженной индивидуальностью. В своей простоте они достигали настоящего величия. Это было очень крепкое поколение, их объединяла настоящая дружба еще со школы и общие жизненные трудности, пережитые во время войны.
Они были для меня настоящим примером и передали мне духовную сущность учения — как быть художником, но именно через свои человеческие и профессиональные качества. Мне очень не хватает их сейчас. Некому показать новые работы, поговорить так, как возможно было только с Алексеем Васильевичем Каменским, замечательным человеком и тонко чувствующим художником.
С Юрием Злотниковым можно было многие часы по телефону обсуждать сложнейшие вопросы искусства. Интеллектуальная беседа становилась опытом видения, настоящей творческой работой. Общаясь с каждым из них, я открывал для себя, как судьба и личность художника связаны с его творчеством.
— Ваша работа часто упоминается рядом с Колейчуком, Инфанте и Панькиным. Какие пересечения вы видите между собой и этими авторами — и в чем вы сознательно от них отличаетесь?
— Это выдающиеся художники, сказавшие свое слово в искусстве, близкие мне по духу и работающие в области сайнс-арта (Science-Art) — по современной терминологии. Жизнь не раз соединяла нас, они оказывали на меня свое влияние. Но у них свой путь.
— Ваша ранняя палитра — дымчатые серые, белые, минимализм и пейзаж. Какой внутренний переход привел вас от этой тональности к более концептуальным и научным сериям?
— Естественно, если художник работает, его пластический, живописный язык развивается, приобретает индивидуальность. Когда-то были натурные пейзажи, композиции «Люди», «Деревья», «Птицы». Движение к цельности и обобщенности привело к большой пейзажной серии «Горизонты» (80-90-е годы). Я ставил формальные задачи: колорит, тональные отношения, натурное впечатление, но со временем начинает раскрываться собственная индивидуальность.
Из сближенных монохромных отношений в пейзажах серии «Горизонты» вышла радикально белая серия «Арифметическая комбинаторика» (90-2000-е годы), а из минималистической геометрии «Цикла Кальпы» (90- 20000-е) возникли новые построения «Генетического кода».
— Персональная выставка в Пущино 1989 года стала поворотной точкой. Помните ли вы момент, когда диалог с биологами изменил ваше художественное мышление?
— Конечно, выставка мотивирует. Обостряет восприятие. Иногда приходит озарение, и художник начинает видеть чуть-чуть дальше — красоту научного знания, направления движения.
Мне была интересна микробиология: она в то время очень активно развивалась, испытывала настоящий взрыв. Слушал лекции, общался с учеными — это было настоящее погружение. Приходило много интересного, именно то, что нужно, а знание трансформировалось в чувственное переживание.
Помню впечатление от электронного микроскопа — это не просто инструмент, а настоящий портал, вход в глубины материи. Большая лаборатория обслуживала его. Ген извлекался из клетки, и его структуру можно было воочию наблюдать. Эти фото и распечатки на прозрачных пленках выглядели как музыкальная партитура, по которой исполняется жизнь. Это сильное зрительное впечатление было фундаментом серии «Генетический Код».
— Вы много работали с русскими художниками нонконформистами как арт-директор. Как это повлияло на ваш собственный метод?
— Художники-нонконформисты — это люди крепкого, закаленного трудностями поколения, пережившего в детстве войну, в юности — сталинскую эпоху, в молодости — оттепель. Это близкие мне люди, старшие товарищи и учителя.
Мы много сделали совместных российских и международных проектов: десятки персональных выставок проходили в великолепных пространствах Москвы и Цюриха, а также масштабные музейные концептуальные проекты. Исторические серии персональных выставок с изданием фундаментального каталога: Марлен Шпиндлера, Юрия Злотникова, Алексея Каменского, Владимира Андриенкова, Валерия Юрлова, Андрея Красулина, Бориса Отарова.
Помню персональные выставки Игоря Шелковского — белая форма в белом пространстве — и масштабные выставочные и издательские проекты Франциско Инфанте.
— Индийская йога и медитативные практики — важная часть вашего художественного мира. Как они проявляются в живописи: в жесте, в ритме, в структуре времени?
— Хатха-йога — это не просто гимнастика, а мировоззрение, образ жизни, духовный путь, связанный с творческим движением личности. Способность к наблюдению, созерцательности, медитативности.
Многие идеи пришли ко мне именно из философии и духовных практик.
— Как вы для себя объясняете пересечение русской художественной традиции и восточных философий?
— Историко-географическое положение России объясняет глубинные культурные и ментальные связи с восточной философией. Особенно ярко это проявляется в переломные эпохи русской истории, когда Восток воспринимается как источник обновления и расширения мировоззрения.
Это выражается в таких чертах, как интуитивизм, обращенность к внутреннему миру человека (интровертность), спиритуальность и единство субъекта и объекта, которые часто приписываются восточной философии.
Многие русские мыслители и деятели культуры проявляли глубокий интерес к восточным идеям даосизма, буддизма, индийской мифологии и космологии. Они видели в восточных учениях возможность постичь мир через символы и глубинные смыслы бытия, что соответствовало их собственным творческим и философским задачам.
— Может ли живопись быть формой внутренней дисциплины?
— В некоторых направлениях суфизма и буддистской практике дзэн есть опыт достижения просветления через концентрацию в профессиональной деятельности, в том числе и в искусстве. Часто внутренняя дисциплина дает реальный результат в творческой деятельности..
Через свои произведения художник развивается, совершенствуется и делится своим видением с другими людьми, обогащая их внутренний мир. Искусство устанавливает связь между творцом и зрителем, способствуя единению душ, обогащая внутренний мир обоих.
Искусство выступает в роли сакрального моста. Оно устанавливает глубокую невербальную связь между творцом и зрителем, способствуя подлинному единению душ и передаче трансцендентного знания, которое невозможно выразить словами.
— «Надкультурный Абсолют» — скорее попытка выйти за пределы культурных кодов или попытка собрать их в универсальную схему?
— Нет, скорее всего, это практика, личный опыт осознания методов воплощения абстрактных идей в материальный мир в виде картин, образов, научных формул и художественных образов искусства.
— Какие исследования стояли за этой выставкой — научные тексты, биология, астрофизика, космизм?
— Выделить какой-то единственный научно-исследовательский или творческий метод сложно — вся жизнь служила этому пути. Прежде всего это раннее увлечение русским космизмом, восточной философией, трудами Николая Федорова, Константина Циалковского, Владимира Вернадского. Все это вместе создавало странный мировоззренческий замес, но так, мне кажется, в советские времена развивались многие.
Но самое ценное — это доброжелательность и понимание коллектива галереи a—s—t—r—a и работа куратора Александра Корытова.
— Есть ли в экспозиции работа, которая стала для вас поворотной — через которую вы поняли, что выставка обрела свою форму?
— В творчестве художника такие работы бывают — они открывают видение нового, работа-озарение как ключ к закрытой двери. Иногда они получаются спонтанно, легко, неосознанно, иногда — мучительно, с большими усилиями.
Точно так и в экспозиции есть ключевые вещи, через которые разворачивается прочтение всего зала. У нас такой работой стала большая красная трехметровая вещь. Первоначально я ее видел совсем другой, состоящей из отдельных законченных работ, но в последний момент пришлось ее переделать как единую композицию, означающую распад атомного ядра или рождение сверхновой звезды.
Эта работа стала тем большим пятном, которое форматировало пространство зала.
— Насколько вам важно, чтобы зритель «считал» научный слой работ? Или он может быть подсознательным?
— Выставка задумывалась как концептуальный проект, но чаще всего зритель не пытается прочитать концепцию и движется по поверхности восприятия, иной раз не догадываясь о научном, смысловом содержании, и удовлетворяется эстетической составляющей. В таких случаях остается надеяться на воздействие образа и знака на подсознательном уровне.
А иногда я сам теряю первоначальную научную идею, увлекаюсь пластической художественной составляющей. Порой уже в процессе работы трудно выделить приоритет науки или искусства.
— Какие научные идеи или открытия вы хотели бы исследовать в будущих сериях?
— Самое интересное — это то, что сейчас происходит в космологии и биологии: открылся совершенно новый взгляд на действительность, на человека.
— Какое чувство чаще всего ведет вас к холсту — любопытство, тревога, созерцание?
— Все начинается с созерцания, и детское вопрошание, непонимание самых простых вещей: что такое число? время? пустота? и так далее.
— Верите ли вы, что художник способен изменить отношение людей к научному знанию?
— Искусство действует как мощный «мостик» между сложными научными концепциями и широкой аудиторией, делая абстрактные идеи более доступными, понятными и эмоционально привлекательными.
Без всякого сомнения, ученые, глубоко озадаченные вопросами мироздания, — именно фундаментальной наукой — будут работать с искусством или, скорее всего, использовать методы искусства.
Читайте также:
