До 19 июля в Доме культуры «ГЭС-2» проходит выставка «Формулы вечности» — проект о холоде в архитектуре, изящных искусствах и астрофизике, от промышленного холодильника Ивана Жолтовского до реликтового излучения, изученного вместе с учеными Специальной астрофизической обсерватории РАН. Куратор выставки Артем Тимонов рассказал NOW, почему три раздела выставки специально не выстроены в линейную историю, в чем куратор видит сходство между хранением предметов искусства и работой холодильника, и что холод стал значить для него самого после полугода работы над проектом.
— «Формулы вечности» строятся вокруг холода как сквозной темы. Как вы пришли к идее сделать центром выставки именно ощущение, а не предмет или эпоху?
— Эта идея выросла из уже существующего формата, который мы внутри условно называем «выставками на научно-популярные темы». Так, в центре выставки оказывается понятная и близкая всем тема, а перед кураторами встает задача раскрыть ее с менее привычной стороны, привлекая работы современных авторов, а также обращаясь к историческому искусству и нехудожественным материалам.
В рамках такого подхода напрашивались и другие потенциальные объекты — вода, экология, технологии. Но лично меня вдохновила мысль о холоде — явлении необычайно обыденном и неразрывно связанном со стереотипами о нашей стране. Этот ход мысли и стал первичным импульсом, из которого затем начали вырастать разнонаправленные векторы размышлений, позволившие сделать холод инструментом для разговора как об ощущениях, так и о предметах и эпохах.
— Вы говорите, что в основе способности человека мыслить и создавать образы лежит набор базовых ощущений, и холод — одно из них. Чем холод отличается от других первичных опытов, что ему можно посвятить целую выставку?
— Посвятить целую выставку можно любому из них, но такие фундаментальные категории, пожалуй, можно пересчитать на пальцах одной руки. При этом холод для нас важен не только сам по себе, но и в связи с другими базовыми явлениями: отсюда и название проекта «Формулы вечности», напрямую намекающее на связь температурных и темпоральных процессов.
Проекции «холодного» мы обнаруживаем и в научном измерении, где абсолютный ноль — своего рода «ничто» — становится гипотетической, но недостижимой в реальности точкой отсчета; и в эстетическом, точнее визуальном, измерении, где нейтральность белого куба и пустота холста предстают холодным фоном для выходящего на передний план объекта.
— Проект объединяет три самостоятельные части — промышленный холодильник Жолтовского, зимний пейзаж в живописи и реликтовое излучение. Что было первым: тема холода, под которую собирались сюжеты, или один из сюжетов, из которого выросла вся идея?
— Проект начался с простой идеи выставки о холоде. Первые размышления строились вокруг очевидных ассоциаций — севера, зимы, сказок, — но постепенно холод стал пониматься шире: как способ консервации, образ гармонии и метафора общественного состояния.
Структуру выставки изменила находка промышленного холодильника. Его история позволила связать эстетическое похолодание с процессами «оттепели» в СССР, когда борьба с излишествами утвердила функциональный и минималистичный городской язык. Этот сюжет едва не занял всю выставку, тем более что пропорции холодильника Жолтовского неожиданно напоминали насосную галерею «ГЭС-2».
Затем появились еще две самостоятельные линии: история САО РАН в Нижнем Архызе и сюжет, связанный с классическим искусством. В итоге выставка сложилась как подобие трехкамерного холодильника — из трех независимых, но взаимосвязанных частей.
— В одном пространстве оказались Рембрандт, данные астрофизической обсерватории и ледяной трон. Как вы выстраивали драматургию, чтобы зритель воспринял это как единое высказывание, а не три отдельные истории?
— Линейная драматургия для этой выставки изначально не предусматривалась. Это отразилось и в решении открыть для зрителей два входа — со стороны «Холодильника» и со стороны «Реликтового излучения».
Для нас было важно сохранить автономию трех историй: как у Киры Муратовой, это не последовательное изложение трех глав романа или учебника, а соположение трех рассказов в свободном порядке. Число три тоже выбрано не случайно: именно столько точек требуется для построения плоскости или удержания равновесия (в нашем случае — между разными сюжетами). Так мы предлагаем зрителям погрузиться в нашу логику обнаружения холода в разных областях культуры, чтобы после посещения выставки они смогли самостоятельно исследовать бесчисленное множество других точек на этой плоскости.
Тем не менее вопреки нашим стараниям определенная — и вполне удачная — динамика между разделами все же появилась. В разделе про архитектуру мы говорим о конкретном историческом периоде и подробно раскрываем его с помощью документальных материалов. Раздел о космосе, напротив, погружает нас в абстрактные размышления об устройстве Вселенной, а сюжет об изящных искусствах находится на полпути между двух крайностей.
Таким образом, в зависимости от траектории движения, зритель может получить почти противоположные опыты посещения и уйти с разным послевкусием.
— Часть «Реликтовое излучение» сделана вместе с учеными Специальной астрофизической обсерватории РАН. Как строилась работа на стыке искусства и фундаментальной науки — и где проходила граница между точностью данных и художественным жестом?
— Сюжет вырос из размышлений о космосе как пространстве предельного холода. Ярослав Алешин, наш увлеченный научно-популярными материалами сокуратор, познакомил нас с темой реликтового излучения и обсерваторией в Нижнем Архызе, где холод проявляется сразу в нескольких измерениях: как объект исследования, как условие научной точности и как метафора кропотливого процесса познания.
Здесь изучают микроволновой фон Вселенной, близкий по температуре к абсолютному нулю, и охлаждают оборудование жидким азотом, чтобы снизить тепловой шум. Сотрудники САО РАН помогли нам осмыслить холод как режим сверхчувствительности и включить в выставку голоса экспертов, а фонд «Траектория» — создать публичную программу с лекциями ученых.
В этом разделе наука, ее популяризация и художественный жест предстают разными способами интерпретации одних данных: через вычисления и модели, доступное объяснение или, например, сонификацию — перевод космических процессов в слышимый звук.
— Для выставки создали ледяной трон, который хранится при –5 °C, и инсталляцию, где можно услышать звуки космоса в прямом эфире. Насколько для вас важно, чтобы зритель переживал холод физически, а не только осмыслял его?
— Я бы сказал, что в рамках этой выставки мы пытаемся уйти от такого рода чувственного опыта. Физическое ощущение холода — это как раз тот самый привычный опыт, за которым мы предлагаем увидеть нечто более глубокое.
Поэтому, например, ледяной трон тут появляется конечно же не для того, чтобы ощутить холодок от стеклянных стен морозильной камеры, а, среди прочего, чтобы обратить внимание на звук ее механизмов, обеспечивающих его сохранение.
Непрерывное гудение моторов и вентиляторов, дребезжание охлаждающих систем напоминают о постоянных — и, в конечном итоге, тщетных — усилиях по удержанию материи. Наша задумка состоит в том, чтобы при следующей встрече с холодом — физическим или метафорическим — у посетителей выставки уже был инструментарий для осмысления этого опыта.
— Холод — одна из самых стереотипных характеристик представления о России. Хотелось ли вам в проекте оттолкнуться от этого клише или, наоборот, переосмыслить его?
— Ответ, пожалуй, кроется в том, как мы определили холод в рамках данного проекта: как универсальную фигуру мысли. В силу своей универсальности она не лишена границ — как дисциплинарных, так и национальных.
Таким образом, клише здесь становится лишь поводом начать разговор и увидеть, что холод — это не свойство территории или отдельной группы людей, а область душевного и чувственного опыта, существующая в каждом из нас.
— Выставка идет пять месяцев и захватывает зиму, весну и лето. Закладывали ли вы, что восприятие холода будет меняться у зрителя по мере того, как за окном теплеет?
— Выставка изначально планировалась в основном на холодное время года, следуя законам формальной логики. Однако в процессе работы стало ясно, что такая логика здесь совсем не к месту, а некоторые перестановки в программе удачно сдвинули проект в календаре на более поздний срок.
Мы всячески поддержали этот перенос, поскольку он позволил создать градиент, усиливающий наш кураторский тезис: пока за окном таял снег и распускались почки, зрителю становилось все легче отнестись к холоду с дистанцией и запустить процесс свободных ассоциаций.
— Сотрудничество с Эрмитажем принесло редкое для «ГЭС-2» количество работ XVIII–XIX веков. Что для вас значит этот разговор о традиции и истории музейных коллекций в пространстве современной культуры?
— Тут, конечно, хочется начать издалека и отметить, что одним из программных принципов Дома культуры как раз является актуализация и переосмысление уже написанных страниц истории искусства. Обращение к некоторым из них сегодня часто связано со стремлением увидеть в привычном нечто новое: в Ольге Розановой — фигуру, вдохновившую целые поколения художниц; академический стиль — как часть истории противостояния эстетических канонов Античности и Средневековья; а фламандские пейзажи, полотна эпохи романтизма и разнообразные аллегории зимы — как воплощение общего стремления запечатлеть нечто, ускользающее от репрезентации, — холод.
Однако я бы сказал, что «Формулы вечности» идут дальше, продолжая холодную экспансию и переводя внимание на сам музей как на холодильник человеческой культуры. Отсюда и французская штора на стенах этого раздела: она отсылает к классическим советским музеям, но благодаря холодному белому оттенку напоминает также изморозь внутри холодильной камеры.
Обретая термическое измерение, фигура музея открывается с новой стороны и ставит ряд как ожидаемых, так и неожиданных вопросов. Что следует убрать в сохранную морозильную камеру, а что — выставить на парадной витрине? До какой степени и с какой частотой можно рисковать сохранностью объектов, подвергая их изменениям температурного режима? И какие альтернативные стратегии сохранения можно изобрести, учитывая, что любой холодильник со временем неизбежно выходит из строя?
— После работы над проектом холод, по вашим словам, растерял почти все физические качества и стал универсальной категорией. А что холод стал значить лично для вас за время подготовки выставки?
— Отвечая на этот вопрос, я постепенно теряю высоту относительно уровня Мирового океана. Температура по другую сторону иллюминатора повышается, случайные узоры инея сменяются небольшими каплями воды.
Полчаса назад моя соседка с большой теплотой вызвалась помочь заболевшей пассажирке, но встретила холодный отклик бортпроводников, уже нашедших другого врача. Мысли в моей голове кипят, однако я пытаюсь сохранить ее холодной, ведь с будущими читателями надо попытаться выстроить увлекательный и теплый режим повествования.
Одним из последствий выставки стало то, что холод теперь повсюду. Но если все же попытаться вырваться из дурной бесконечности и выделить главное, то холод — это то, чего нам, возможно, очень хотелось бы достичь, но пока мы остаемся людьми, мы не перестанем отдавать тепло и растапливать своими сердцами лед вокруг.
Фото: предоставлено пресс-службой
Читайте также:
