Художник Ринат Волигамси — лауреат Государственной премии России, номинант Премии Кандинского — открыл в Галерее 11.12 персональную выставку «Ветер». Свыше 40 работ, в которых столбы не совсем столбы, птицы не совсем птицы, а ветер есть — но ничего не меняет. Волигамси рассказал NOW о том, почему считает свои картины веселыми, зачем стряхивает шелуху привычных определений с предметов и почему каждый холст для него — не иллюзия, а документ.
— Название выставки — «Ветер». Почему именно этот образ стал центральным? Это скорее метафора или формальный элемент внутри вашей художественной системы?
— Для меня не так уж важно, как называется выставка. Это просто слово. В данном случае — это название серии работ.
— В тексте выставки говорится, что ветер в ваших работах «есть, но одновременно ничего не меняет». Почему вам важно лишить его привычной функции?
— Я ничего не имею против ветра, но, раз уж он попал в мою картину, он стал моим персонажем и ему приходится играть свою роль. Не все функции ветра могут исчерпываться знакомым понятием «дует».
— Во многих ваших картинах зритель сначала видит реалистичную сцену, но при внимательном взгляде она начинает «ломаться». Это сознательная стратегия работы с восприятием?
— Да, конечно. И чем длительней пауза между реалистичной сценой и началом «ломаться», тем сильней зрительские эмоции, мне кажется.
— Ваш стиль часто называют ретрофотореализмом. Что для вас важнее — документальность или возможность через нее создавать иллюзию?
— Ретрофотореализм — это, если дословно, перерисовывание старых фотографий?
Это не про мои работы, это про их внешнюю сторону. Я хочу большего. Я хочу, чтобы каждая моя картина выглядела как убедительное доказательство этой реальности. То есть, никаких иллюзий: каждый холст — это документ.
— В ваших работах предметы будто теряют свою идентичность: столбы не совсем столбы, птицы — не совсем птицы. Это способ показать нестабильность реальности?
— Это такая игра, в которой знакомые знания и определения могут не работать. Я стряхиваю шелуху привычных определений с предметов и вещей, чтобы попытаться показать, насколько все сложней.
— Ваши миры часто выглядят безлюдными, но при этом напряженными. Откуда возникает это ощущение тревоги, если в кадре вроде бы «ничего не происходит»?
— Мне часто об этом говорят, но сам я эту тревогу не чувствую. Ничего такого специально не делаю.
Более того, я продолжаю думать, что у меня веселые картины. Я стараюсь, чтобы каждый персонаж или предмет занял свое строго определенное место и не был лишним. Я подолгу работаю над композицией, почти всегда решаю сложные задачи. Возможно, из-за этой строгости или усилий возникает это напряжение.
— Образ человека в ваших работах долгое время был второстепенным, но сейчас он выходит на первый план. Почему это произошло?
— Мне кажется, ничего в этом плане не изменилось. Человека я всегда показывал и продолжаю показывать как некий универсальный персонаж, без портретной конкретики, применяя только типаж: мужик, солдат, чиновник, офицер.
— Ваш художественный путь описывают как последовательность кризисов и переосмыслений. Насколько для вас важен этот процесс сомнения и «сбоя»?
— Я бы с радостью согласился не погружаться в кризисы и не испытывать жуткие сомнения, не стоять у камней на распутьях, а заниматься своим ремеслом легко и беспечно.
— Можно ли сказать, что ваши работы — это попытка создать альтернативную логику мира, в которой привычные законы перестают работать?
— Нет. Несмотря на то, что я играю в странные игры, я думаю, что описываю существующий порядок вещей.
Читайте также:
